Рукопись, найденная под цветущим миндалем при неизвестных обстоятельствах, стр.5
- Я могу записать твой номер, - предложила она.
- Да у меня телефона нет, - весело сказал Матео. – Уже давно нет… Лет шесть...

Шавье был страшно зол. Так зол, что никак не мог вспомнить – был ли он вообще когда-то так гневен и ошарашен одновременно. Его довел почти до отчаянья идиотский пациент, хотя тот и заплатил действительно две тысячи евро. Но, непонятным образом, эти две тысячи не грели.
Мерзкий старикан. Чего он о себе воображает? Напялил балаганную маску… Он бы еще на хрен себе эту маску нацепил, старый мудак! Да, раз Шавье начал ругаться, это означало, что дело плохо. Он так привык к образу изысканного и рафинированного борца за все каталанское, эрудита, успешного и всеми почитаемого мастера психологических и кулинарных кунштюков, что почти никогда не произносил грязных ругательств. И еще одна мысль не желала покидать своего гнезда в голове у прославленного психотерапевта: неужели же брильянты на маске были настоящие?
Кроме всех этих мюслей из мыслей (что-то автору неймется) Шавье мучился еще одним: что это была за рыба? Всеми фибрами, жабрами и порами своего сердца (безобразия с языком продолжаются) он чувствовал, что эта рыба его допекла. Он так и видел ее выпученные глаза морского зверя, наполненные желтым желе. Что за черт! Но, по крайней мере, на ней не было маски…
В ту ночь ему приснилась большая печеная рыба: она сидела в обнимку с Кармен на диване в ресторане, и они сплетничали про Шавье. Только теперь маска была на Кармен: правда, не черная с бриллиантами, а бархатная, густо-синяя, венецианская, с клювом: словом, птичья маска.
Ничего удивительного, что наутро он был уже на грани нервного срыва. Проанализировал себя и обнаружил на дне все ту же страшную рыбу.
И вдруг решил позвонить Кармен – просто так. Она всегда вела себя, как плебейка, подкалывала его, подшучивала над ним, но сейчас Шавье чувствовал, что именно это ему и нужно. Не бежать же к Жоану Абрани, знаменитому психиатру, с рассказом о маске и рыбе. Потом, Жоан такой холодный и… какой-то не такой… Он в подробностях вспомнил крючковатый нос Жоана и отмел эту идею как лишенную всякого смысла.
Он сам не сознавал, что впервые в жизни хочет поговорить с кем-то, кто не является гордостью Каталонии, успешным и раскрученным. Ну, хотя бы отчасти не является. А так как все его друзья сплошь были из мира интеллектуалов и сливок общества, то сейчас получалось так, что звонить было некому. Кстати, о сливках… Он пошел на кухню и включил кофемашину. Через минуту машина эта, сияя глянцем боков, выдала ему желанное питье.
Прихлебывая, он еще раз перебрал всех знакомых и опять остановился на Кармен. Еще вчера он ее не жаловал. Она была просто хорошим врачом, может, и лучшим в своей клинике, но неизбалованным славой, публикации у нее, конечно же, имелись, и довольно в большом количестве, но в журналах высокого полета ее имя мелькало редко. Она строго придерживалась неписаного правила: «Дело делай, а что скажут – тебе плевать». О ее глазах цвета тины он думал теперь почти без опаски. Она выслушает его, и опять-таки, она же психиатр.
Кармен ждала его на углу, в маленьком ресторане с дагерротипами старой Барселоны – идея встретиться здесь принадлежала Шавье.
Подходя, он увидел, что сидела она грустно и даже как-то застенчиво: смотрела в клетчатую скатерть, пила воду из высокого стакана. Это так не вязалось с обычной Кармен, что Шавье даже испугался немного: «Мир сошел с ума», подумал он патетически. При взгляде на него Кармен обрела утраченную было насмешливость. Она была похожа на морского ежа: такими колючими казались ее короткие – иголками – волосы, а тяжелая на вид черная пластмассовая оправа очков делала ее и вовсе фриком… Но фриком симпатичным.
- Что это тебе приспичило встречаться здесь? Не в твоем вкусе ресторанчик… Или ты профукал все деньги? На жадных тоже находит – фр-р – и просадил все на яхту, например…
- У меня уже есть яхта, ты ведь знаешь, - сказал Шавье. К ее выходкам он давно привык. Слава богу, что так она себя вела только с ним наедине. Когда они встречались на людях, Кармен была относительно сдержанна и даже – порой – немногословна. Хотя… это как сказать.... Шавье решил, что сразу не станет говорить о деле. Пусть отмякнет, мы поболтаем о пустяках и я спрошу.
Но поболтать о пустяках не получилось, потому что Кармен была психиатром.
- Выкладывай, что там у тебя, - сказала она. – Ты меня в жизни в такие скромненькие места не приглашал… Впрочем, ладно… Я заказала пиццу с креветками. Ты будешь? Я так и знала… Что-то по работе или личное?
- Послушай, Кармен, тут вот какое дело… Я могу попросить о помощи? Даже отчасти профессиональной?
- Ты сошел с ума? – деловито осведомилась Кармен. – Я так и знала, что этим кончится.
Как не странно, здесь она, ехидна, попала не в бровь, а в глаз. И откуда она знала по пиццу – ведь Шавье никогда не заказывал пиццу на людях.
- Нет, я нет, - сказал он неловко. – Я нет, но мир, определенно, да.
- Ах, мир! – сказала Кармен весело. – Милый мой, мир – это всего лишь твое представление о мире. Поэтому давай не будем бла-бла.
- Ты хоть раз могла бы поговорить по-человечески? Или все психиатры – сдвинутые?
Они какое-то еще время ругались, правда, вяло и без задора, но потом Шавье все-таки сказал:
- Это по работе. Но и личное тоже. Понимаешь, сегодня я вместо пациента видел в кресле рыбу.
- Большую? – Кармен смотрела на него, и он как всегда пытался понять, что скрывается за этим в меру выпуклым, преломленным линзами очков тинистым взглядом. Потому что глаза у Кармен были как будто подернуты ряской… Он мельком увидел затопленную землю, цветущее болото…
- Большую. Под потолок, - сказал он, собираясь с силами для шквала откровенности, не слишком ему свойственной. – И не думай, это не психоз. Я все-таки и сам…
- Расскажи про сессию, как прошла, - откликнулась Карен, дожевывая.
- Только ты никому, - Шавье было неловко. Может, не стоило? Но механизм уже запустился сам собой. Шестеренки задвигались, валики и колесики завертелись.
Он вздохнул и принялся рассказывать про сессию. Упомянул про деньги. Уменьшил сумму гонорара вдвое. Даже не стал походя это анализировать. И так было ясно, что Кармен, с ее насмешливым и жестким умом бессребреницы разделает его под орех и затем съест заживо, если он упомянет о таком завышенном гонораре. Даже для него это было… хм… многовато.